С сегодняшнего дня мой возраст начинается с цифры 3… И мне это страшно нравится. Потому что мой настоящий метафизический возраст лет 35. Когда я до него доживу, то навсегда в нем останусь. А пока буду получать удовольствие от того, что эта цифра у меня еще впереди))))

Жанр романов Виктора Пелевина правильней всего было бы назвать «философской комедией». В том смысле, что излюбленный художественный прием автора -- взять несколько философских концепций и как следует над ними покуражиться: вывернуть наизнанку, проверить на прочность так и этак, довести до абсурда и буквального воплощения. В результате получается ярмарочный балаган, Comedy Club для продвинутых, которым хватит ума и начитанности посмеяться над тем, как автор покрошил в буддизм Ролана Барта, приправил психоанализом, украсив получившееся блюдо веточками детективов Конан Дойля и Бориса Акунина.

Зачин у новой книги действительно вполне детективный. В поезде в одном купе едут молодой священник в фиолетовой рясе и рыжеволосый господин в клетчатой паре и кепи в тон. «Клетчатый» заводит со святым отцом светскую беседу о графе Льве Толстом: его манере одеваться и вести себя как простой крестьянин (попутчики как раз проезжают Ясную Поляну). Когда поезд ныряет в туннель, между бывшими собеседниками происходит перестрелка.

Священнику при помощи чудо-рясы способной превращаться в парашют, удается невредимым выскользнуть из поезда и прыгнуть в реку. Священник оказался как раз переодетым графом Толстым (в романе он назван графом Т.) - тридцатилетним красавцем с бородой. Он не пишет книг, зато владеет восточными единоборствами, техника которых построена на «непротивлении злу насилием» (это не единственный в романе привет акунинскому Фандорину) и за свое вольнодумство отлучен от церкви. Все это дает основание предполагать, что действие происходит где-то на стыке XIX и ХХ веков.

После падения граф Т. обнаруживает, что потерял память. Увидев приближающийся корабль, он забрался в трюм и оказался в полной темноте. И вот с этого места в книге начинает настоящий пелевенский сюр. Свою игру автор решил начать с психоаналитической теории «Я»: в трюме в абсолютной темноте с графом начинает разговаривать некий голос, который называет себя Ариэль (как дух воздуха в «Буре» Шекспира) и объясняет, что он и есть источник всех мыслей, переживаний и импульсов графа Т.

Затем граф выходит на палубу, где знакомится с пассажирами, среди которых присутствует княгиня Тараканова. Довольно скоро между графом и княгиней завязывается спор о моно- и политеизме. Согласно теории княгини, при единобожии акт творения совершает лишь единожды, а далее то, что сотворено, существует по инерции. При многобожии творение превращается в бесконечный процесс, за который отвечают разные существа. И эта теория ей кажется более убедительной, а иначе чем можно объяснить, что женщина, которая с утра решила похудеть в обед уплетает килограмм шоколадных конфет, а убийца на следующий день раскаивается в содеянном (идею, что человек - всего лишь гостиничный номер, который в каждый следующий момент населяют различные творцы, следует запомнить -- она будет обыгрываться до конца книги).

На следующее утро все пассажиры корабля кроме графа Т. оказываются мертвы. Их убили при помощи отравленных шипов амазонские пигмеи (привет «Сокровищам Агры» Конан Дойля) во главе с надоедливым «клетчатым». Графу Т. снова удалось ускользнуть.

Следующим пунктом следования графа станет цыганский табор. Тут Ариэль завяжет с ним разговор о греховности писательства (идея появилась в средневековье, когда считалось, что автор должен описывать только реальные события и окружающий мир, то есть фиксировать дела Господа, если он описывает вымышленный мир, то дерзает поставить себя на равнее с Творцом).

Граф Т. узнает, что он - не настоящий Лев Толстой, а его вымышленное подобие, персонаж книги, сочиненный пятью авторами, каждый из которых отвечал за свою составляющую: один за эротику, другой за экшн, третий за метафизику и т.д. А сам Ариэль главный над ними - он следит за тем, чтобы текст получался связным, отсекает лишнее и поддерживает отношения с заказчиками. К концу романа выяснится, что не последнюю роль во всем это играет и читатель (об этом графу в тюрьме расскажет обезглавленный Владимир Соловьев), чье сознание и является залогом жизнеспособности персонажей и их авторов.

Таким образом читателю в ненавязчивой форме Пелевин излагает теорию Ролана Барта о множественности прочтения текста. По Барту, восприятие текста определяется уровнем читателя и его подготовленностью к прочтению и интерпретации основных пяти кодов (у Пелевина они превратились в пятерку литературных негров), сплетенных в ткани текста, - кода Эмпирии, Личности, Знания, Истины и Символа.

Пелевин, разумеется, не совсем прозаик в том смысле, что его герои никогда не бывают живыми людьми. Это всегда идеи. Между ними и бродит как в волшебной сказке главный герой, которому нужно пройти обряд инициации, преодолев путь из точки А (в данном случае Ясной Поляны) в точку Б (Оптину Пустынь). По пути ему встретится еще много кто, включая Федора Достоевского, которого превратили в компьютерную стрелялку: он убивает противников, забирает их души, забирает у них патроны, колбасу и водку.

В конце книги сознание графа Т., совершив несколько кульбитов, приняв реальность за сон, а сон за реальность, наконец просветлится. Тут видимо, Пелевин солидарен с волшебников Просперо из шекспировской «Бури»: «Мы созданы из вещества того же, / Что наши сны. И сном окружена / Вся наша маленькая жизнь».

Подруга рассказала мне историю, без всяких рейтингов свидетельствующую о популярности у населения проекта «Исаев» телеканала «Россия». Едучи вчера в метро, она наблюдала следующую картину: мужчина бросился на прибывающий поезд и был с силой отброшен назад. Вокруг трупа стала собираться группа бабок, разглядывающих, как разметанные по полу и стенам человеческие мозги выглядят вблизи. Подоспевшая на место происшествия милиция не нашла ничего лучше, как прикрикнуть: «Че зыркаете тут, как... штирлицы?!». Заметьте: не бараны, а именно Штирлицы. До вчерашнего дня этот оборот в качестве репрезентативного в значении «долго разглядывать» не употреблялся.

Сегодня наконец добралась до книги Александра Пятигорского «Кто боится вольных каменщиков?». Это авторизованный перевод его работы, вышедшей в 1997 году на английском языке. Книга старая, но какая же прекрасная.

У меня такое чувство, что Пятигорский на сегодняшний момент один из очень немногих русскоговорящих людей, который умеет думать. Во всяком случае, помню, что беседа с ним (на Банных чтениях в клубе Bilingva в 2004 году) точно перевернула мой мир. То есть я вот прямо без всяких преувеличений могу сказать, что за те полтора часа, что мы разговаривали, он научил меня думать. С тех пор стараюсь это умение хотя бы не терять.

Александр Пятигорский:

«Если говорить о философии, то моим первым опытом была статья о природе сигнала, написанная под непосредственным влиянием человека, сделавшего для меня очень много, - Владимира Николаевича Топорова. В каком-то смысле я его считаю - он бы, конечно, возмутился - моим учителем. В ней уже была философия. Я тогда начал понимать, что философ, о чем бы он ни писал, он об этом пишет как философ. Философия - это род склонности, переходящей в болезнь. Философия - это тип мыслительного подхода, а к чему – неважно».

 Потрясающий человек!

Мне до недавнего времени казалось, что нет в отечественном медиапространстве персоны менее для меня интересной, чем уважаемый Роман Львович. И кто бы мог подумать, что наши дорожки пересекутся вот таким причудливым образом.

Встречаюсь некоторое время назад с хорошими знакомыми. Они смотрят на меня круглыми глазами и почти шепотом спрашивают: «Что ты сделала Роману Трахтенбергу?». «Верите ли, -- отвечаю, -- никогда не единого слова не писала про Романа Трахтенберга». «Да, -- говорят, -- а он тут тебя в пятничном эфире последними словами поносил и вроде бы даже назначил цену за голову критика Натальи Кочетковой».

Возвращаюсь в редакцию, лезу на сайт радио «Маяк», нахожу интернет-версию программы «Трахты-Барахты» от 4 сентября – тишь, гладь и политкорректность, никакой головы Кочетковой… Лезу на сайт moskva.fm – там вообще этой записи нет. Все есть, а этой почему-то нет…

Одновременно пытаюсь выяснить чем же так не угодила Роману Львовичу… Звоню в издательство АСТ, где вышла его книжка «Пусть конца самца». Рассказываю, что так, мол, и так, не иначе как уважаемый ведущий меня с кем-то попутал. «Слушай, -- говорят, а он еще на мартовской книжной ярмарке тебя костерил. Ты вроде про него в обзорном тексте про ярмарку что-то написала».

И тут я вспоминаю свой текст про мартовскую книжную ярмарку, который вкратце сводился к следующему: ярмарка «Книги России» и так всегда была не очень, а тут еще кризис грянул, так совсем никакой стала – сплошные «литераторы» вроде Маши Царевой, Наташи Королевой да Романа Трахтенберга. Вот, собственно и все, что я за семь лет работы в газете написала про Романа Львовича Трахтенберга.

Вот уж и правда не дано предугадать, как слово наше отзовется…